«Два часа с ангелом». Татьяна Таянова – о постановке, в которой нет мерзких героев

Сегодня в 18:30 в театре «Буратино» пройдет юбилейный вечер одного из ведущих актеров драмтеатра имени Пушкина – Петра Ермакова. Юбиляр выйдет на сцену в роли  Андрея Сарафанова,  одного из героев пьесы «Старший сын» Александра Вампилова. О постановке режиссера Андрея Майорова – рассказывает театральный критик Татьяна Таянова.

Вампилов, умерший почти в возрасте Христа, успел создать своего князя Мышкина и невозможного, как белые ночи (или вороны), Мечтателя, доверчивого, словно ребенок, светлого, словно ангел, чистого, будто святой, ненормального, аки блаженный. Наверное, после такого представления будет не очень «звучать» его фамилия – Сарафанов, впрочем, Мышкин тоже не особо звучит…

Словно желая придать точное визуальное звучание этой простонародной, исконной, широкой и круглой, как сарафан, русской фамилии, режиссер Виталий Мельников («Начальник Чукотки», «Женитьба», «Отпуск в сентябре»), который задумал постановку «Старшего сына» в душных и уже не вампиловских 1970-х, выбрал на главную роль – отца семейства – Евгения Леонова, тоже простого и просторного, исконного и по-каратаевски круглого. Все эти краски сознательно затушеваны режиссером Андреем Майоровым, который увидел своего Сарафанова в артисте с совершенно не леоновской органикой и пластикой – Петре Ермакове. Выбрать его – это, конечно, верный способ максимально увести ассоциации и ожидания зрителя от всем известной и, безусловно, удачной экранизации, где когда-то блистал Евгений Леонов и где впервые обратили на себя серьезное внимание Николай Караченцов (Бусыгин) и Михаил Боярский (Сильва).

Актерские краски Ермакова вовсе не «сарафанные», не кричащие, не широкие, не открытые. Перед нами интеллигент с хрустально-хрупкой, грустной душой, с тонкими чертами лица, сдержанными, иногда до скупости, жестами, огромными (как у святых Глазунова) глазами, чья скромность соседствует с нервностью, а раненый надрыв лишнего человека – с усталостью, слабостью и незаметностью маленького. Причем, говоря о последнем, надо вспоминать не гоголевского Башмачкина, а пушкинского Вырина, который, как помните, тоже жил и страдал детьми, вернее, единственной дочерью. Именно Ермаков заставил меня во время просмотра спектакля не раз припомнить героев Достоевского (не только потому, что играл с крестиком на шее) и связать с ними и вампиловский идеализм, и любовь этого оппонента официальной советской драмы к чудесному и фантастическому как в коллизиях, так и в душах людей. Раньше я об этом драматурге так не думала…

Про Бусыгина в исполнении Ивана Погорелова хочется сказать словами самого Вампилова только из другой его пьесы – «Утиная охота». Там отмечено, что в зиловских «походке, жестах, манере говорить много свободы, происходящей от уверенности в своей физической полноценности». Молодой актер, постепенно затушевывая краски разбитной самоуверенности и артистичного авантюризма, ведет своего Бусыгина от «уверенности физической» к неуверенности духовной, от мещанства и пошлости самодовольства Сильвы (Филипп Ладейщиков) и Кудимова (Данила Сочков) – к скромности, мягкости и щемящему бескорыстию душевных движений Сарафанова. Он действительно в финале очень похож на отца, которого сам выбрал и полюбил. Он имеет право играть его музыку в незримом человеческом оркестре, ведь звучит с ним в унисон. «Все люди – братья» - так называется эта мелодия. Название ее невозможно, как совершенство, но музыка, подобранная режиссером, чтобы проиллюстрировать кантату, – близкая любому, простая и простодушная, как звучание фразы «все будет хорошо», любимой русским народом.

Кстати, весь спектакль было чувство, что все уже хорошо, казалось, будто градус трагедии занижен (а Вампилов же очень грустный автор), и это сначала мешало. А потом, когда блеснул крестик на герое, я поняла, откуда это чувство. Сарафанову, если продолжить трактовать его в религиозном ключе, свойственно честное и спокойное приятие собственной участи, обретение и утверждение своего человеческого достоинства в этом приятии. А в таком взгляде на жизнь всегда есть призвук «все хорошо – есть и будет».

Знаете, как называлась самая первая пьеса Вампилова? «20 минут с ангелом»… Его всегда интересовали ангелы в людях. В этом спектакле их можно нащупать в каждом, за исключением слишком правильных и нормальных, чтобы быть ангелами, мелкого беса Сильвы и человека в футляре, то есть в форме, Кудимова. Во всех героях, от соседа Сарафановых (Михаил Никитин) – доброго «гения места» (глубинки) и «гения времени» (теплых и бодрых, как физзарядка, 1960-х) – до разбитной Натальи (Лариса Звездина) и чистых детей Нины (Лилия Мусина) и Васеньки (Анатолий Баженов), есть «братская» общность. В каждом переплетены блажь (сумасбродство, дурь) и блаженность (в широком смысле блаженный – всякий, кто наслаждается и живет подлинным, преодолевая материально-бытовые ловушки жизни). А сарафановский дом – это бесхитростный рай, где обитает нищий, юродивый, святой, неудачник, ангел, не сочинитель даже, а тонкий чувствователь, улавливатель небесной, неслышной в материальном мире, музыки («Все люди – братья») и, ясное дело, его «братья»…

В спектакле по большому счету нет ни одного по-настоящему мерзкого героя. Режиссер очень мягок, он не прокурор, а адвокат. Даже антигерои у него одомашнены и уютны, а их недостатки понятны и простительны. Их пошлость не жестокая, не напористая. Они часть общего дома и общего «кантатного» звучания. А звучание это сверхоптимистично, но не в поверхностно-розовых тонах (как, может быть, кому-то покажется), а с ощутимой горчинкой на самом донышке. В чем эта горечь?

Фильм режиссера В.Мельникова, он, к слову, ровесник нашего города и в этом году отмечает свое 90-летие, был про настоящее время... А спектакль А. Майорова рассказывает про невозвратное прошлое, он весь до мелочей собран из деталей другой эпохи. И люди, и вещи, и музыка – из сказочно далеких 60-х. И каждый, конечно, должен сам ответить на вопросы: он про несуществующих людей? Про побег в прошлое? Или про наше сейчас? А оно хорошо объясняется откровенной нуждой в «утепляже» шестидесятыми и потребностью в том давно забытом способе существования, который можно назвать коммунальным уютом…

Бесстенность, постоянная оконная распахнутость (я про оформление сцены) рождают атмосферу времени, где было все у всех на глазах, жизнь на улице протекала как в одном общем доме, который всегда открыт, и ею, этой открытостью, и утеплен, и чист. На сцене нет чувства отдельной жилплощади, как и чьей-то отдельно от других протекающей жизни. Наоборот - все вторит идее коммунального духа, общего дома, идее открытости: стены внутри ничем не отличаются от стен снаружи, все вокруг общее, народное (как кочующие из рук в руки огурец и бутерброды). Вот откуда, наверное, после спектакля послевкусие сказки не только про доброго волшебника-кларнетиста, но и про добрую (сказочную) страну. Думаете, все это слишком сентиментально и простодушно, невозможно, как Элвис Пресли в советском дворе?

Известный театральный критик Марина Давыдова написала когда-то о спектаклях Женовача: «В океане постмодернистских изысков, брутальных радикализмов и не так давно отгремевших острых социальных высказываний Сергей Женовач создал свой заповедный, вроде бы простодушный, но так пленивший всех нас мир». Мир не мудрствующих лукаво людей и истин, где атмосфера легкого приятия жизни оказывается сильнее трагедии отчуждения и отрицания, создал и начинающий режиссер А. Майоров, умеющий утеплять людей как на сцене, так и в зале, влюбленный не столько в прошлое, сколько в жизнь вообще.