В Российской Конституции обнаружены мифологические элементы

Забылись конституционные проекты, каждый из которых обещал идеальное общество в отдельно взятой стране. Забылись надежды, которые возлагались на сам факт принятия конституции. Забылось все, но Конституция осталась.

По прошествии семнадцати лет можно сказать, что Конституция РФ 1993 года вполне состоялась как сугубо внешний атрибут политического режима. Это, прежде всего, имиджевый либеральный документ. Имиджевый и либеральный для людей, ориентированных на западные ценности; сложноватый и не всегда понятный для основного населения. Тем не менее, в тексте нынешней российской Конституции есть любопытный фрагмент, опирающийся на глубинные стереотипы общественного сознания, на мифологические элементы. То есть, на архетип, продукт коллективного бессознательного.

Как известно, термин «коллективное бессознательное» введен К.Г. Юнгом. Разделяя взгляды родоначальника психоанализа З. Фрейда о том, что человека формирует не только его сознание, но и своеобразный «подтекст» - скрытое, бессознательное, Юнг счел возможным распространить данное утверждение на все общество в целом. Общество, как и отдельная личность, имеет сознательное «Я» (наука, средства массовой информации, прочие проявления «чистого разума»), а также «Оно» - коллективное бессознательное. Юнг утверждал, что в представлениях людей, идет ли речь о притче, мистическом учении или легенде, безотносительно к тому, когда эти представления возникли, можно найти общую основу. То же можно сказать и о сновидениях, фантазиях, бреде больных (сюжеты смерти, казни, подвигов, падений и многие другие). Человеческое общество постоянно повторяет одни и те же темы, возникшие в глубокой древности. Они и называются архетипами. В чистом виде они проявляются в сказках, мифах, легендах и фольклоре. Некоторые из них хорошо известны: фигура Героя, Освободителя, Дракона (всегда связанного с Героем, который должен победить его), Чудовища, которое проглатывает Героя.

Восприимчивость к коллективному бессознательному – признак, необходимый человеку, свойство, помогающее ему избежать участи жертвы естественного отбора. Подобно тому, как слепые или глухие хуже приспособлены к жизни в обществе (особенно – в древнейшем), чем здоровые, так и люди, которых природа обделила, закрыв им доступ к коллективному бессознательному, имеют меньше шансов выжить и относительно сносно просуществовать.

Конечно, большинство архетипов активно используется в мифотворчестве (вспомним хотя бы единороссовского Медведя), постоянно подпитывая все сферы культуры в широком смысле – от художественного творчества до права. Архетип легко выдерживает перенесение на научную, религиозную, законодательную почву, поэтому нередко законодатель ориентируется на него. Происходит это как сознательно, так и интуитивно.

Иллюстрация к данному положению - статья 23 Конституции, которая закрепляет право каждого на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту чести и доброго имени, тайну переписки, телефонных переговоров, телеграфных и иных сообщений. Представляется, что предшественниками такой нормы являются положения древнего обычного права, охранявшие имя человека, продукты его жизнедеятельности, личные вещи для предотвращения нанесения вреда. В свою очередь, в древнее обычное право эти положения пришли из мифологии, где были порождением так называемого «магического мышления».

Известный этнограф Д. Фрэзер в своей «Золотой ветви» писал о чрезвычайно мифологизированном сознании в древности. Древний человек полагал, будто связь между именем и лицом, либо предметом и его названием, вполне материальна, поэтому через имя магическое воздействие на индивида оказать так же легко, как на волосы, ногти и другие «телесные принадлежности», используемые в магии. А магическое воздействие, как считалось, ничуть не безопаснее встречи с врагом: тот, чьим именем, волосом или кусочком ногтя завладел враг, находится не в лучшем положении, чем тот, в кого противник готовится метнуть копье. Поэтому здравый смысл и генетическая память требуют не проявлять излишней беспечности и употреблять свое имя и чужие имена как можно реже.

Запрет на произнесение имени безотносительно к контексту, в котором оно употреблялось, был продиктован заботой о человеке. Соблюдение этого запрета являлось такой же необходимостью, как теперь – следование правилам техники безопасности.

Отношение людей к своим именам как к части самих себя можно проследить на этнографическом материале. «Северо-американский индеец относится к своему имени как к самостоятельной части тела и пребывает в уверенности, что от плохого обращения с ним происходит не меньший вред, чем от раны, нанесенной какому-либо органу. Такого же мнения придерживаются многочисленные племена, занимающие пространство от Тихого до Атлантического океана. С этим обычаем связано множество правил по сокрытию или изменению имен. На старости лет многие эскимосы выбирают себе новое имя с тем, чтобы с его помощью обрести новые силы. Туземцы острова Толампу верят, что, записав имя человека, вы можете вместе с ним унести его душу». (Фрэзер Д. «Золотая ветвь». М, 1984. С 235).  Из этого поверья проистекало и стойкое неприятие древними народами переписей населения: собрав имена, с их носителями можно делать все, что заблагорассудится. (Фрэзер Д. «Фольклор в Ветхом Завете». М., 1985. С. 338-343).

В русском обществе, как в языческом, так и после принятия христианства, сохранялась традиция давать ребенку два имени: одно – публичное, другое – такое; а если оба имени были славянские, и младенца окрестили, то у него появлялось третье имя – церковное, духовное.

Видимо, тот же страх породил подобный обычай у древних египтян, чей высокий уровень цивилизации сочетался с донельзя мифологизированным сознанием. У каждого египтянина было два имени: истинное и доброе, или, иначе, большое и малое. Доброе (малое) имя было известно всем, истинное (большое) имя египтяне держали глубокой тайне.

Ряд можно продолжать, однако вывод следует однозначный: Конституция, как любой юридический документ, содержит многообразные культурные коды, которые еще ждут своей расшифровки и интерпретации.

Лариса Сонина,
кандидат юридических наук, доцент