Боль по Высоцкому

Володька умер в два часа,
И бездыханно
Стояли серые глаза,
Как два стакана.
А по лицу росли усы –
Пустой утехой.
Резинкой врезались трусы,
Разит аптекой.

Володька, если горлом кровь,
Володька!
Когда от умных докторов –
Воротит!
А баба – русый журавель –
В отлете.
Кричит за тридевять земель –
Володя!

Ты шел закатною Москвой,
Как богомаз мастеровой,
Чуть выпив.
Шел популярней, чем Пеле,
Носил гитару на плече,
Как пару нимбов…

Но в Склифософке филиал –
Евангелие.
И воскрешающий сказал:
«Закрыть едальники!...

Это о первой клинической смерти Владимира Высоцкого. Во время ночных «Антимиров» автор версификаций А.Вознесенский вместо «едальники» произносил знакомое русское слово на туже рифму, бросая его в зал тем, кто безвылазно следил за Таганкой и Высоцким.
В июле у нашего поколения стучит в сердце боль как напоминание о преждевременном и последнем уходе Владимира Высоцкого.
Герои его стихов под гитару приходили и приходят из разных времен и эпох, стран и континентов. Они были разными и современными, ибо в них была искренность и предназначение человека, ответ на основной вопрос философии о смысле жизни, в основе которого все-таки равные права и возможности в жизни и резкое неприятие несправедливости, которой полон наш жестокий век. Нет, Высоцкий будет современен всегда!
Высоцкий спускался с гор и писал о войне с героизмом и штафбатами и о шофере, который простил предателя, о подводной лодке и о визите к богу, о привередливых конях и о Папе Римском, который пошел по грибы. За эти 42 года он сумел охватить мир в его противоречиях, многообразии, несправедливости и красоте.
Я же всегда вспоминаю рассказ о деревенском мужике, у которого горит душа.
«Там у соседа пир горой и гость солидный заездной. Ну а хозяйка, хвост – трубой, идет к подвалам. В замки врезаются ключи, и вынимаются харчи, и с тягой ладится в печи, и с поддувалом».
Потом о деревенских смотринах, о необходимом русском мордобое, прыщавой невесте и… размышления о предназначении страны.
«А у меня и в ясную погоду хмарь на душе, которая болит. Глотаю я колодезную воду, чиню гармошку, а жена – корит!».
Пронзительная песнь о русском народе…
В год Олимпиады вначале в Москву не пускали, потом кое-кто просачивался, а за день до Олимпиады проход в столицу был свободен, но желающих было мало, ибо, по привычке, все были напуганы. В особенности пугали слухи о выселении проституток  (куда уж нам простым смертным) за 101-ый километр.
Между тем, народ в Москве был и ходил на Олимпиаду без американцев, но больше всего было народа на похоронах Владимира Семеновича. Таганка не вмещала всех желающих посмотреть хотя бы издали на его профиль, чуть возвышающийся над толпой в простом гробу, который несли В.Золотухин, И.Бортник, Б.Хмельницкий…
В черном была Марина Влади. Очередь спускалась все ниже к набережной, милиция с лошадьми делала из людского потока ручеек, который не забывала подстегивать, чтобы проститься было не так много времени. Хоронили на Ваганьковом, где появился потом не слишком большой памятник Высоцкого работы Эрнста Неизвестного и профиль гитары.
Говорили, что В.Высоцкий умер во сне, потом говорили, что был нетрезв или от передозировки. Много шуму наделала все та же книга М.Влади, которая больше была посвящена бытовым подробностям жизни - дань западному вкусу, дань публике, для которой В.Высоцкий в первую очередь был скандалистом и борцом с империей зла.
Я хорошо помню похороны В.Высоцкого, как и три встречи и соприкосновения с его творчеством воочию и никогда не забуду его творчество, пока жив.
В Московском университете В.Высоцкий был кумиром поколений. Он неоднократно выступал в нашем старом здании театра МГУ, из которого вышли М.Захаров, Р.Быков, И.Саввина, А.Демидова, из того театра, где и мне довелось  погружаться в мир, ведомый тогда Р.Виктюком.
В этом зале хорошо знали В.Высоцкого, а потом через много лет сюда вошли с трепетом продолжатели традиций Татьяна и Сергей Никитины – выпускники биофака.
Зал, где сейчас церковь мученицы Татьяны, был знамением нашего времени, знаменем которого был В.Высоцкий.
Рядом с этим залом был другой зал – знаменитая Коммунистическая аудитория старого здания Московского университета на Моховой, где были В.Маяковский, С.Есенин и А.Блок, да кого там только не было.
Мы пробирались в этот зал, чтобы внимать Е.Евтушенко и Р.Рождественскому, Б.Ахмадуллиной и А.Вознесенскому.
Сюда, в этот зал должен был приехать В.Высоцкий вместе со спектаклем «Антимиры» А.Вознесенского и своими собратьями из театра на Таганке.
Мы прорвались и буквально висели два с лишним часа, уцепившись за какие-то немыслимые поручни. Были все: и Вознесенский, и стихи и песни В.Высоцкого потрясали, но не было самого В.Высоцкого.
Мы прорывались еще, и оказались на Таганке на ночных «Антимирах», которые обычно начинались часов в двенадцать ночи и были самые востребованные у публики, ибо здесь можно было услышать то, чего не дано было услышать на других спектаклях. Именно на этих спектаклях, зачастую, выступал сам автор «Антимиров» А.Вознесенский. Власть это хорошо знала, но смотрела на все сквозь пальцы, ибо Москва тогда была другой Москвой, она могла взбурлить и быть непокорной.
В.Высоцкого мы впервые видели вблизи, и был он бледен, в потертых джинсах и с громадной проседью в волосах.
Начались «Антимиры».
«Живет у нас сосед Букашкин в кальсонах цвета промокашки, но как воздушные шары над ним горят «Антимиры».
Таганка вгрызалась в другой мир, отличный от того мира, что был тогда, мир, к которому мы стремились – мир свободы духа.
В.Высоцкий хрипел об одиночестве. Сейчас, когда прошло много лет, именно эти строки отпечатались в памяти навечно:
«Не славы и не коровы, не шаткой короны земной. Пошли мне господь второго, чтоб вытянул петь со мной! Чтобы было с кем пасоваться, аукаться через степь. Для сердца, не для оваций на два голоса спеть!»
В.Высоцкий редко читал или пел не свои стихи. 
Перед «Гамлетом», который начинался в могильном полумраке, он сидел на сцене в специально изготовленном черном свитере, колечки которого были похожи на кандалы – работа гениального театрального художника Д.Боровского.
Это было гениальное стихотворение Б.Пастернака, положенное на ритм, хрипящий от удушья, голос и темноту.
Я – один.
Все стонет в фарисействе.
Жизнь прожить –
Не поле перейти.

Это был новый Гамлет – не размышляющий, а действующий, это был Гамлет В.Высоцкого и Ю.Любимого как знамение времени, это был Гамлет-протест, готовый сорвать оковы, как с «молока пену», по меткому слову Новеллы Матвеевой.
Мы пели В.Высоцкого в стройотряде и на уборке картошки на Бородинском поле, где был рекордный урожай, выращенный на костях русских воинов. Таким образом, жизнь брала свое.
Потом, когда по высочайшему разрешению мэтра отечественной театральной критики А.Бочарова, стал писать курсовую по В.Высоцкому, я понял то, что его явление народу заключалось в проникновении в его душу, душу каждого простого человека, в которого он с большой болью и яростью перевоплощался, придавая каждому образу правду и почти что предсмертный надрыв.
И после этого надрыва послышался тихий Булат Окуджава:
«О Володе Высоцком я песню придумать решил.
Вот один из друзей не вернулся еще из похода.
Говорят, что грешил, что не к месту свечу затушил.
Как умел, так и жил, а другого не знает природа.

Когда-то и мне довелось написать:
На похоронах Высоцкого,
Где Влади…
Нет, не плакала,
Стояли все навзрыд.

На прощании Высокого
Не плачут.
На прощании Высоцкого
Болит…