Заслуженный художник о магнитогорском граффити-проекте: «Эти стены – наша прерогатива»

С Константином Черепановым, заслуженным художником России, до недавнего времени профессором кафедры декаративно-прикладного искусства МаГУ, настоящим творцом и импозантным мужчиной мы встретились в его мастерской. Разговор получился откровенным. На вопрос можно ли все сказанное им публиковать, ответил однозначно: «Ничего скрывать не надо, если мы будем затягивать болезнь, то последствия будут худшими».

За чашечкой чая Константин Прокопьевич угощает шоколадом. Свободного места в мастерской мало – все заставлено картинами, старинными вазами, личными фотографиями и различными деталями, которые художник использует для современных предметных композиций. С юбилейной выставки в картинной галерее, посвященной восьмидесятилетию художника, прошел почти год.

– Константин Прокопьевич, с Вами по соседству живет главный художник города. А с главным архитектором Вы знакомы?

– Нет, не знаком. Мне иногда кажется, что его вообще не существует.

– Почему?

– То, что я вижу, приводит к пониманию, что наш город захирел. Грязь на улицах, неприбранные районы, разбитый асфальт. Во дворе, где мы сейчас находимся, сплошные выбоины. Деревья настолько расперло, что они уже падают. Никому до этого дела нет. Слава Богу, на «Юности» ситуация поправляется в лучшую сторону, но в целом – ужас.

– Почему же так происходит?

– Положим, что в городе есть такие ребята – действительно талантливые и молодые, хорошие художники и архитекторы, но они не востребованы в силу того, что для их деятельности нужно выделять деньги. В советское время у меня было много работы – в одном только нашем университете под моим руководством ученики создали два монументальных объекта. Так вот, во время съезда Союза художников СССР президент Академии художеств оценил и отметил один из них, что подтверждает мою грамотность как художника-монументалиста. Раньше я был востребован, и работать было интересно. А сейчас мне звонит директор театра оперы и балета – оказывается, что витраж, который я сделал в советское время, рушится, а он уже стал визитной карточкой и театра, и города. Ничего вечного не бывает. Деревянным рамам пришел срок. Настало время делать большую реставрацию, так опять же, на это нужны деньги. Раньше с этим не было проблем. А что тогда говорить о деятельности молодых художников?

– Константин Прокопьевич, а почему же тогда нашлись средства на перелеты и краски для художников проекта «Магнитогорск – музей Европы и Азии под открытым небом»? Почему не подключили художников Магнитогорска?

– Я слежу за происходящим, и мне многое кажется странным. Положим, что эти художники из разных городов и стран не берут деньги за работу, а перелеты и краски – доступные для бюджета города средства. Но неужели нашим художникам не могли дать возможность предложить свои идеи? Да, нам надо платить за работу, но не так уж и много. Я бы с удовольствием сделал для этих стен эскизы и уверен, что другие художники города тоже не отказались бы. Эти стены – наша прерогатива.

– А какие темы предложили бы Вы?

– Мне кажется, что вы догадываетесь. Я бы решил тему магнитогорского притяжения и напряжения. Магнитогорск – новый город, со своей структурой и историей. Я бы передал ту же любовь, ту же юность, но главное, что тема звучала бы уральская, потому что мы живем здесь. Когда привносится что-то из другого края, оно так и остается чуждым. Да, может быть, это будет красиво. Но я, как профессионал, могу сказать, что эти приезжие художники не великолепные и не лучшие сделали работы. Их сюжеты не совершенны. Создается «вояж» – побыть где-то, порисовать что-то. С какой целью реализовывается этот проект мне не понятно.

– Вы приехали в Магнитку в 1977 году. Расскажите, что происходило с архитектурой города в те времена?

– Так как я окончил Нижнетагильское художественно-педагогическое училище, затем Ленинградское высшее художественно-промышленное училище имени Веры Мухиной, а после стажировался в Будапеште, становится понятным, что в Магнитогорск меня пригласили не случайно. Здесь создавался художественно-графический факультет, и город нуждался в специалистах. У нас организовалось грамотное содружество архитекторов и художников, вместе мы решали задачи организации городской среды. В 80-е и 90-е годы в городе создавалось множество объектов. Я занимался монументальными фасадными работами и росписью стен. Мы все тогда пребывали в состоянии мобильности и развития.

– А когда началось разрушение творческой среды?

– В начале двухтысячных. Сейчас работа вообще приостановилась, если и создают что-то, то это выглядит не столь убедительно. Например, проводили конкурс на лучший эскизный проект архитектурного облика коммутационного пункта на площади Носова, победителем которого стал мой сын Павел, и что в итоге? Конкурс провели, создали шумиху, поставили галочку, а потом спокойно его нивелировали. То, что ушли деньги – это одно, но красота ушла и жизнь уходит. Раньше порядочный человек, стоящий у руля, стыдился сделать что-нибудь для галочки, а сейчас это повсеместная норма. По той же причине запустили и уничтожили наш педагогический университет, да и по стране в целом позакрывали множество высших учебных заведений. Это определенно план, направленный на разрушение богатой культуры России и превращение людей в бездумную массу.

– Но вы не прекращаете работать?

– Не прекращаю, но если раньше я работал с интересом, то сейчас его нет. Жизненные ценности утрачивают свои силы. Люди становятся эгоистичные и невнимательные друг к другу. Культура современного общества становится ограниченной. В последнее время мне живется неинтересно и некомфортно в таких условиях. Как можно жить и работать, когда непонятно что творится в мире? На мой взгляд, состояние современной России является результатом неловкой политики нашего руководства. Это какая-то странная организация дипломатических и экономических дел. Раньше, когда я совершал поездки по стране, повсюду колосились хлеба, а сейчас на их месте вижу пустые пространства. То есть якобы засеивают, но ничего не собирают – блеф. Я не диссидент. Я настоящий патриот, но хорошей России. Мои работы в целом всегда звучали как патриотические, но сейчас я вынужден признать, что состояние современной России меня не питает для творчества, я работаю механически, а не возвышенно, как раньше.

– А над чем вы трудитесь сейчас?

– Моя работа называется «Страна Деним». Деним – это грубая и плотная ткань саржевого переплетения, из которой Ливай Страусс сшил первые классические джинсы. Эта работа – мой протест происходящему. Джинсы – это тоже часть не нашей жизни, а нечто привнесенное. 

– Константин Прокопьевич, а выставки планируете?

– Сейчас моя выставка открыта на художественно-графическом факультете, где я проработал долгие годы. На ней представлено много графики. Мне неприятно выселение коллег и студентов из университета, которое сейчас происходит, поэтому моя выставка – это своеобразная поддержка худграфа и университета в целом. В ближайшем будущем я планирую открыть выставку в Нижнем Тагиле – чувствую необходимость и считаю это своим долгом в силу того, что я там родился.

– Константин Прокопьевич, а что вы можете сказать о своих учениках, о молодом поколении? Что же нам брать за ориентир?

– Я встречаюсь со своими учениками, живущими в Башкирии, Сибири, на Южном Урале и в целом могу резюмировать, что они успешно используют знания, полученные в стенах МаГУ, развивают свой творческий потенциал и устойчиво за жизнь держатся. Среди них есть члены Союза художников, и даже заслуженные художники страны. Но я наблюдаю, что молодое поколение в целом живет накопительством – в этом нет искренности, нет радости. Я не вижу патриотизма, не вижу знамени любви к своему родному городу. Чтобы изменить ситуацию в лучшую сторону, молодым людям нужно самодавлеть – быть активными и отстаивать свои интересы. Я жил во времена других ценностей, и мне это нравилось, я этому служил, а сейчас молодежь не знает, к какому берегу пристать – где учиться, на каком поприще применить свои силы, знания и таланты. Меня это тревожит больше всего…